Откуда возникло в моем сознание имя Максима Макаренкова и почему я заказала на «Озоне» его книжку, написанную в соавторстве с Ольгой Мареичевой, один Б-г знает.
Обычно я ведь как читаю РЖП? Да так:
— бывает, кто из камардов скажет: почитай-ка, Маша, такого-то! Зело хорош, вельми скусен, изрядно прыток. И я иду, читаю...
— бывает, начнет весь фэндом шуметь, как лес вековечный, и делается мне интересно, о чем гудит зеленый шум? И я иду, читаю…
— а бывает, вдруг получит какая-то серая неприметная птица первую премию на известном фантастическом конвенте, я про ту птицу понятия не имею, но бреду на имя, влекомая интересом к массовому подсознательному. Обо что де народ претыкается? И я снова иду, читаю…
Однако в случае с Максимом Макаренковым я решительно не могла вспомнить, откуда в бланке заказа появилось его имя, и потому долго откладывала чтение, пока, наконец, в день отдохновения от забот, когда все достало, не взяла книжку, не начала читать и… не встала с ложа лени, покуда не осилила всю.

Максим Макаренков, Ольга Мареичева. Небесные Колокольцы. Издательства: Армада, Альфа-книга, 2010 г. Тираж 11000 экз.
Издательская аннотация: Кто-то проводит жуткий кровавый ритуал в тихом купеческом Синегорске. Такого кошмара город не знал со времен войны. Кому и зачем потребовалось тревожить зловещие тени прошлого? Искать разгадку приходится не только инквизиторам республики, но и отставному армейскому магу Владиславу Воронцову со своим учеником.

Первое ощущение от прочтения: авторы (оба или один из авторов) несомненно талантливы. Ломая о коленку требования к чистоте жанра и смешивая форматы, они написали несомненно фэнтезийную книжку, но! — с таким высоким градусом реализма, какой в фэнтезийных романах представить невозможно по определению. А он есть, и этот парадокс насаживает читателя на крючок почище толстого животворного червяка!

В некой безымянной Республике, чья история ощупью воспроизводит контуры истории России (отречение императора, Смута, а затем и Большая война), в провинциальном городке живет ушедший на покой некий Владислав Воронцов, знающий. Служит частным сыщиком, расследует по мелочам дела разные, пытаясь навсегда забыть то время, когда он был действующим магом армии на фронтах великой войны, где безымянную республику осаждали войска рейха, поддерживаемыми боевыми магами Аненербе.
В книге любовно и тщательно воссоздан образ провинциальной жизни после Большой войны – тот мифологизированный мир, который передали нам в наследство родители и деды. Мир надежды на лучшую жизнь, отличный от нашего тем, что в нем не было Сталина и ГУЛАГа, зато были знающие и инквизиторы (последние имелись еще при государе императоре, а потом чинно перешли в ведение Республики, честно встав на защиту ее интересов).

И вот в провинциальный городок пробирается матерый враг и диверсант (вестимо, бывший белогвардеец, то есть сторонник отрекшегося императора) полковник Граев, пуще всего на свете алчущий добраться до артефакта «Небесные колокольцы», что способен изменить мир в соответствии с сокровенным желанием избранного знающего.
При этом в добрых традициях «Новых приключений неуловимых, или Короны российской империи» за артефактом не охотится только ленивый.

Сказанного вполне достаточно, чтобы представить, какие ингредиенты использовались авторами при написании романа:
1) прекрасно зарекомендовавшая себя схема традиционная сюжетная схема «чужие среди нас, или истина где-то рядом!» («Х-файлы», «Ночной дозор», «Тайный Город» и т. д.);
2) апелляция к родовой памяти и мифологии Великой Отечественной Войны и послевоенного времени;
3) приключенческие фильмы и шпионские романы послевоенного времени (соавтор Макаренкова замечает в своем ЖЖ: «Будь моя воля, я бы написала короче: "Совеццкая книшшка про шпиенов". Мы хотели именно этого»);
4) арсенал разбитного детективного боевика — из тех, что во множестве переводились в начале девяностых;
5) апелляция к романам, описывающим «воспитания магов» — однако не без российской специфики (школьное детство, когда в школу идешь как на бой… там же до кучи фильм «Чучело», ребята с нашего «раёна» и дворовые авторитеты, поправленные на новую действительность, когда в заводилах ходит сынок местного чинуши);
6) любовная история, где или любовь, или смерть, но непременно — «на разрыв аорты»;
7) эзотерическая и иная литература, описывающая случаи трансперсонального опыта…

И т. д. — коктейль еще тот! Все перемешано, но не взболтано – как учил Джеймс Бонд.
Впечатление производит диковинное: это очень зрелое письмо в заведомо подростковой нише чтения (хотя сейчас иным подросткам сорок с гаком…).
Кто писал, кто?! Оказалось, что, как минимум один автор — из моего поколения. [www.fantlab.ru]

Это многое объясняет: Мареичев и Макаренков написали ту книжку, которую когда-то хотели прочитать сами, — и им это несомненно удалось: опыт прошлого чтения послужил отличным фундаментом для незаурядного приключенческого романа, опыт жизни помог сделать это приключение реальным и достоверным. И даже смазанный конец, в котором оставлен зряшный для столь самостоятельной книги задел на продолжение, не портит впечатление.
Крепкая вещь. То самое, что доктор прописал жанровой прозе в России.
Ура, товарищи!
Здесь я смахнула слезу умиления.

Однако на этом дело не кончилось: было и потом. Потом я пошла в Сеть, движимая вопросом, почему я до сих пор не слышала имени Макаренкова? Выяснилось, что он успешный редактор (а временами и главный), пишет разные материалы и всяко сочинительствует, а еще у него есть два сольных романа.
И поскольку уныние все еще терзало меня, я эти два романа чохом и оприходовала:

1. Максим Макаренков. Стражи. Боги холода. Издательства: Армада, Альфа-книга, 2009 г. Тираж 10000 экз.
Издательская аннотация: Жестокие древние боги, от которых отреклось человечество, не исчезли. Они внимательно наблюдают за нашим миром, ожидая тех, кто поможет им вернуться и получить былое могущество. В этот момент Земля низринется в пучину кровавого хаоса… Но всегда есть те, кто встанет на защиту людей. Пусть их мало, пусть силы неравны. Но они готовы пожертвовать всем и надеются только на себя и верных друзей. Их называют — Стражи.

2. Максим Макаренков. Ангелы крови. Издательство: Ленинградское издательство, 2008 г.
Тираж 5050 экз.
Издательская аннотация: Мир, в котором отгремели войны богов, вздохнул с облегчением. Но всегда найдется кто-то, кому не хватает власти. И мир снова на пороге кровавой бойни. И только древнее порождение Тьмы, веками живущее в Городе Богов способно предотвратить катастрофу.

По прочтении у меня тут же появился вопрос: кто обеспечивал «Небесным колокольцам» ту достоверность, психологичность и рельефность, которые так удивляют в этом романе? Не Мареичева ли?

Потому как оба сольных романа Макаренкова написаны совсем иначе — вольно, разухабисто и приблизительно. «Ангелы крови» — начинаются как фэнтези в стилистике незабвенного Микки Спиллейна, а заканчиваются как аниме в стиле нуар. «Стражи. Боги холода» — отдают такой немыслимой эклектикой, что устаешь думать, на что еще это может быть похоже, если уже на самой поверхности обнаруживается сюжетный ход, затасканный шаловливыми ручками Татьяны Устиновой до полной невозможности: «как простая девушка вляпалась в неприятности, но через это обрела могущественного покровителя, а такожде великую любовь своей жизни».
Чувствуется в Максиме Макаренкове многое и разное жанровое чтение, из которого он пытается слепить массово востребованный роман. Сам будучи редактором (хотя и нежанровой прозы), он пытается повторить подвиг Василия Орехова, собрав новое из хорошо известного и многажды и успешно опробованного старого.

Получается — так себе, с сильным привкусом вторсырья. Новое — не складывается, особенно в «Стражах», к которым автор нынче пишет продолжение. «Стражи» плохи удручающе, глумиться над ними можно бесконечно, и если начинать чтение Макаренкова с этой книги, то щастья не будет уже никогда! «Ангелы» получше и не так прозрачно банальны: там еще можно было встретить сильные и красивые сцены. Однако структура романа рыхловата, а стиль местами вызывает неудержимую гримасу злобы.
Но сегодня я не о том. Сегодня я о перспективе и тенденциях: поиски идентичности — так лучше всего назвать эти неудачные попытки.

Каков же вывод? Вполне зрелый и состоявшийся человек может выделиться из общего массива жанровой прозы, когда и если — при условии развитой и богатой фантазии, коя есть первейшее здесь требование! — воспользуется накопленным культурным и жизненным багажом, которого так отчаянно не хватает МТА, что мечут текст подобно тому, как яростно дрищет на ветру больная желудком корова.

Так уж устроено наше общество, что оно хочет одновременного нового, но так чтобы в нем неявно (или наоборот, весьма зримо) присутствовало старое. Еще лучше, если для автора оно старое, а для молодого читающего поколения — новое. Двойная белизна, то есть новизна! Просторы для узнавания — широчайшие. Фантастический постмодернизм и лица необщее выраженье.
Но: еще очень важны баланс, пропорции и умение держать стилистический строй.

Важно смешивать, но не взбалтывать, и если Макаренков не умеет этого делать в одиночестве, пусть пишет с Мареичевой — РЖП (= Русскоязычная Жанровая Проза) от этого еще много пользы поиметь сможет! ))

Впервые на Третьем нуле
См. также здесь: http://mz.pvost.org/archives/392#more-392

«Драйв первичен, литература вторична»
Вадим Нестеров

«От Пехова не ждут, что он напишет, как Лев Толстой.
Над ним не довлеет проклятие завышенных ожиданий»
Галина Юзефович

РЖП в лицах: Алексей Пехов

1.
Все знают, что за РЖП (= Русскоязычная Жанровая Проза) я наблюдаю пристально и ревниво. Очень мне хочется, чтобы русский дух окреп и исполнился абентюрных замыслов – мало ли куда кривая общественного устройства вывезет. А так начитается юноша младой со взором горящим авантюрных романов и поймет, что нечего ждать милостей от природы или старшего менеджера, и станет жизнь свою обустраивать к лучшему самостоятельно и собственным умом.
Однако с авантюрной прозой у нас все плохо, или очень плохо. Она не существует как деятельная часть жанровой словесности. Она, скорее, мертва, нежели жива, подтверждением чему служит последний роман убийцы русской литературной традиции — Бориса Акунина. «Сокол и ласточка» — чтение безусловно авантюрное, но построенное из некротических материалов: Акунин разымает трепещущее тельце определенного типа романа и из печени, селезенки, костей и прочих останков лепит новый текст, который очень напоминает живой и настоящий, да только не пахнет ничем и движется, точно зомби.
Нет, и зомби авантюрного романа – даже они! – мне милы и приятны, потому что из их сухих косточек тоже может прорасти что-нибудь живое. Однако хотелось бы, чтобы это происходило не в таинственном благовремении, но здесь и сейчас. Именно поэтому я выдавливала по капле во времена оны трилогию «Числа и знаки» из небезызвестного Бурносова, именно поэтому я стараюсь читать все новинки, которые так или иначе могут быть отнесены к интересующему меня направлению.

2.
Алексей Пехов случился в моем чтении через того же писателя на букву Б. (надеюсь, тебе сладко икается, моя радость?). А вот почитай-ка роман «Под знаком Мантикоры», — сказал он мне.
И я почитала.
При всей слабости и невнятности этого романа он был исполнен живого авантюрного духа. И я начала думать, что Пехов будет тем, кто яростным плюновением вдохнет жизнь в такую прозу. Однако дни шли за днями, Пехов все больше любил в себе фэнтези, и мало-помалу всякая надежда исчезла во мне.
Будто ее не было.
Пришел год 2009-ый, и вышел роман «Пересмешник», который кто-то в шутку назвал лучшей книгой Пехова. Еще говорили: Пехов написал авантюрный паропанк (справочно: паропанк — это викторианская эпоха в любовной связи с паровыми машинами, а также иными разнообразными механизмами с красиво прорисованными зубчиками и шестеренками; расцветает ранний капитализм и повсюду дымят заводские трубы, но сельская жизнь по-прежнему мила и патриархальна). Еще говорили: Пехов написал фэнтезийно-детективный нуар.
Ну как тут удержаться от чтения?
Я не случайно пришпилила вверху цитату из Галины Юзефович по поводу того, что над Пеховым не тяготеет проклятие завышенных ожиданий. Да, никто не ждет от него, что он напишет, как Лев Толстой. Но, черт побери, лично я жду, что он напишет, как Сабатини, а то и лучше его!
Однако мои ожидания во многом оказались обманутыми.

3.
Роман «Пересмешник» — чтение добротное, сильные и слабые стороны которого обусловлены текущим состоянием РЖП, которое в свою очередь определяется нынешним горизонтом читательских ожиданий. Читатель ждет уж рифмы «розы», а именно: зрелищного чтения, ориентированного на виртуальную, анимационную или кинематографическую реальность.
Если говорить о Пехове как о писателе с точки зрения игровой организации, то он пишет квесты. Если рассуждать о нем с точки зрения кинематографической ориентированности, то он экранизирует комиксы. Если же мы будем держать в уме аниме, то роман «Пересмешник» — недурной паропанковский сериал (серий примерно на 26) в духе «Цельнометаллического алхимика»: паровые машины и магия в одном флаконе + любые элементы, которые играют на руку автору (не зря эклектика становится эстетическим принципом нашего времени!).
Однако, если мы все так прекрасно понимаем и так ловко раскладываем по полочкам, какие претензии к тексту мы можем предъявить? Неужто остается молчать и слушать, то есть читать и не рыпаться?
Какое там!

И к тексту и к автору возникает множество вопросов — как с точки зрения писательской самобытности Алексея Пехова, так с точки зрения внутренней организации романа и способов такой организации. Один из моих корреспондентов, с которыми мы перемывали косточки роману «Пересмешник», назвал подобный подход «пиететом» по отношению к Пехову: мол, не о чем там говорить, нечего там обсуждать. Однако с моей точки зрения, поговорить есть о чем почти всегда: ни один роман не существует изолированно, в отрыве от других книг и вне читательских ожиданий. Даже вполне невзрачные книги отражают общественные настроения и воспроизводят определенные тенденции развития жанровой прозы – и это кажется особенно интересным таким упырям, как я. Поэтому всегда можно поговорить о романе среди романов и авторе среди других авторов.

3.
Фабула и сюжет романа «Пересмешник» разнонаправлены. Фабула по обыкновению развивается линейно, сюжет романа против обыкновения движется возвратно: автор выбрал такую методику развития действия, по которой каждый новый шаг вперед непременно связан с ретроспективными проекциями. Пленка все время отматывается назад – в эпизодах прошлого или в воспоминаниях.
Главный герой — живой мертвец, некоторое время назад он был казнен по обвинению в тяжком преступлении, но казнь отсрочена до той поры, пока не иссякнут магические способности героя. Детали преступления, что некогда совершил чэр Тиль эр'Картиа по прозвищу Пересмешник, раскрываются постепенно, и прошлое постоянно всплывает в настоящем. Самая попытка нелинейного развития действия уже заслуживает похвалы, поскольку предполагает более изощренную работу с сюжетом. Однако неизбежно возникает вопрос, идет ли это на пользу роману, который по сути не что иное, как авантюрный квест? Больше того, роман выходит в фэнтезийной серии и на фэнтези же и ориентирован: Пехов в полном согласии с фэнтезийным каноном сочиняет мир, в котором зеленое солнце выглядело бы естественным и единственно возможным; мир, в котором добро неизбежно забарывает зло. В связи с этим возникает другой вопрос: улучшают ли качество авантюрного романа многочисленные фэнтезийные элементы? Нужны ли в мире паропанка мыслящие растения, которые являются двигателем научно-технического прогресса? Работает ли на сюжет загадочное племя мяурров – с псевдокошачьим языком? Нужен ли фэнтезийному роману дополнительный движок в виде детективной составляющей («Джек Потрошитель в мире духов»)?

И вот что я думаю: необходимость постоянного сочинительства в области фэнтезийного антуража губит Пехова-рассказчика. Пехов мог бы стать прекрасным автором авантюрно-приключенческих романов (роман «Под знаком Мантикоры» упречен, но далеко не безнадежен, а пара глав из незавершенного морского романа в соавторстве с А. Парфеновой когда-то и вовсе обнадеживали). Однако время требует фэнтези — и Пехов всё больше становится фэнтезийщиком, и — это особенно важно! — жанр давит на него, прогибая под себя.

В результате вся машинерия книги «Пересмешник» работает как стеклянный механизм: внутренности ее прозрачны и слишком хорошо видно, как эта птичка собирается и разбирается: здесь эклектически собранный фэнтезийный антураж, здесь немного нуара, здесь чуточку детектива, здесь паропанковская составляющая, и надо всем этим гордо реет пламя свободного сочинительства.
Однако сочинительство вовсе не свободно: все составляющие романа должны быть связаны между собой – не только сюжетно, но и логически, и должны быть правдоподобны, то есть восприниматься как сущие в данной книжной реальности. Если же они представляют собой набор декораций, механически являемых на сцену, логически противоречащих друг другу и легко изымаемых из текста без ущерба для него — зачем они нужны? Это все же книга, а не компьютерная игра со свободой анимации и бездумной сменой задних планов.
По этой причине попытки играть с сюжетом выглядят механистическими, поскольку не исходят изнутри текста, но навязаны ему автором. Попытки связать воедино авантюрный дух, паропанковский бэкгрануд, детектив в стиле нуар и фэнтезийный антураж также выглядят необоснованной эклектикой и вызывают массу вопросов.

Один из моих корреспондентов написал: «Я ведь говорю не о том, что эклектика - фи. Соединить несовместимое и доказать, что оно жизнеспособно — увлекательно и весело. Но! Я говорю об элементарной
безграмотности, что не имеет никакого отношения к эклектике, как к таковой. Речь не о том, что Пехов вписал колдунов в образ викторианской Англии, Бог ему судья, тем более, что такие попытки уже предпринимались. Суть в том, что Пехов понятия не разумеет, что есть викторианская Англия, и никакая эклектика тут ни при чем. В доме не может быть трех дворецких и мажордома (я уже не говорю о
метродотеле). Не может. Хоть обэклектируйся под любую траву. Дворяне не могут биться на дуэли по двенадцать выстрелов, бегая друг за другом по стройке. Дуэльный кодекс веками вырабатывался, а как появился, сразу стал догмой, тут дело чести, тут ничего править нельзя, он кровью писан. Дамы в доме разгуливают на балу в шляпах — нонсенс. Паровые викинги — пусть будут, раз для сюжета надо, но откуда они взялись? Где технологии такие? Пусть бы хоть абзац, кто их придумал? Вам это кажется незначительным, вы про словечки да нелинейные реминисценции вздыхаете, но объяснить не можете (и Пехов не может и не объясняет), откуда взялся именно такой мир? Откуда в нем латынь и почему? Кто на латыни мовит? Эльфы его пучеглазые что ли? Пехов молодец в том смысле, что у него стопроцентное попадание в целевую аудиторию — полуграмотных потребителей армадури. Всего покруче и будет супер. Никто из них не задумывается, откуда что берется».
Другой мой корреспондент замечает: «Пехов пересказывает, что он читал и смотрел. Или ещё во что играл. Язык у него ровно тот, каким пишут на заборе. Герои плоские, как рисунки на заборе. И чем больше я размышляю над этим "забором", тем больше мне это сравнение нравится».

4.
И вот получается, что к новому роману чрезмерно много претензий, потому что ничто в нем не работает так, как должно, а главное — естественным порядком. Связи между составляющим преимущественно механистические, один вид жанровой литературы натягивается на другой и сдабривается перчинками «от смежников». Я вижу в этом всю ту же тенденцию – по увеличению в повествовании зрелищной компоненты, а мои корреспонденты отмечают неубедительность и непродуманность этого зрелища.
Изыми из романа фэнтезийный антураж, обоснуй паропанковскую составляющую, чуть меньше магии, чуть больше детективной интриги – и будет увлекательный авантюрный роман.
Таким образом, «Пересмешник» — это шаг в сторону от «Хроник Сиалы», но и одновременно шаг в сторону от «Под знаком Мантикоры».
Хорошо ли, плохо ли, но это одна из тенденций русскоязычной жанровой прозы и настоящее Алексея Пехова, и в качестве таковых заслуживает обсуждения.
«На данный момент я выговорился» (с), остались лишь мелкие блохи, и те будут малым числом, потому что давно все читано…

На стр. 88 один чувак ранит другого, тот убегает, а потом чувак подбирает с земли ружье убегшего с товарищем убитого. Бывает. Но трупа никто не видел.
На стр. 203 герой удачно «законил» разговор – опечатка.
На стр. 227 выдающееся употребление числительных: «По все тем же законам. В частности, в одном из них, от тысяча трехсот (!) двадцать восьмого года…». И это не единичный случай загадочного склонения.
В латыни на стр. 256 опечатка: «qui sine peccato es» («кто без греха») – здесь должно быть не «es», а «est» - 3-е лицо ед. ч. от глагола «быть»: «Que sine peccato est vestrum…» («кто из вас (есть) без греха»).
И наоборот на стр. 450: «Sina era est studio» («без гнева и пристрастия») - здесь должно быть не «est», но союз «и» — «et»; не «sina», а «sine» — «без»: «sine ira et studio». Видела еще ошибки, неужто корректоры «Армады» правят уже и латынь?!
Я молчу, что герои вступают в «прямые конфронтации», любят отпрянуть назад и отпрянуть еще раз, и вообще: «Религия котов, в отличие от того же солнца малознанцев или духов оганов, куда как мягче, спокойнее и терпимее. Она направлена внутрь себя, а не наружу (!), поэтому не стегает кнутами веры тех, кто не желает поклоняться Лунной кошке !). Мяуппам, если ты не мяурр, все равно в кого ты веришь и как молишься своим богам» — вот о чем я, когда о непродуманной эклектичности романа.

И поскольку я ни разу не мяурр, остаюсь в недоумении, зачем усложнять простые вещи? Это не идет на пользу ни сюжету как таковому, ни книге в целом. Усложнение сюжета сбивает драйв. Набивка романа несущественными деталями и излишняя тщательность в антураже пятого плана делают книгу похожей на пыльный чулан, где в одну кучу свалены вещи, что могут еще пригодиться, и вещи, что на фиг никому не нужны. То есть драйв мало того, что спотыкается, так еще и вязнет в мелочах.
Слишком много вопросов, а ведь мог бы быть авантюрный роман!... (далее неразб.).


Впервые: http://forum.pvost.org/read.php?2,458...#msg-45855

Павел Корнев. «Лед», «Скользкий». Дилогия в одном томе. М.: издательство АЛЬФА-КНИГА, 2009. 822 с.

Вот я и сподобилась прочесть Павла Корнева – не прошло и трех лет, как в чьем-то ЖЖ я носилась с шашкой наголо и рубила в капусту авторов Армады и встретила вдруг среди них одного бесстрашного, который не убоялся быть прочитанным.
Это и был Павел Корнев, чьи романы «Лед» и «Скользкий» вызвали немалую ажитацию среди целевой группы читателей издательства «Альфа-книга».
Бешеному коню – сто верст не крюк, что такое три года в сравнении с вечностью?
И вот, пребывая в тяжком мозговом унынии от трудов на ниве научного книгоиздания, я решила затариться очередной порцией книжек от мозгов.
Вот вы все глумитесь над моим выражением «книжки от мозгов», а между тем оно уже ушло в народ и даже стало предметов обсуждения: что считать подлинными книжками от мозгов? Что значит само выражение «от мозгов» - отбивают ли эти книжки всякое стремление мыслить или облегчают ношу натруженного ума?
Лично я как праматерь сего выражения понимаю его так: человек буквенный нуждается в смене читательских режимов. Книжки от мозгов – это отпуск по ранению, щадящее питание после операции, выходные после пяти дней работы по 16 часов в день.
Отвечает ли этому критерию дилогия Павла Корнева?
Всецело: во время чтения моя башка работала как компьютер в ждущем режиме, то есть не работала вовсе, и в этом смысле романы Корнева оправдали возложенные на них отчаянные ожидания.
Однако по прочтении башка включилась и теперь я имею сказать несколько об очередной тенденции жанровой литературы, ярчайшим выразителем которой выступает Корнев.

За прошедшие 15 лет, что я наблюдаю российскую фантастику, в ней произошло множество событий: в нее пришли писатели, обладающие литературным талантом (и стало возможным говорить о фантастике как о литературе), в ней сформировался цех крепких ремесленников, трудолюбиво отрабатывающих определенные поджанры (и стало возможным говорить о жанровом членении фантастики, о ее топике, она же система «общих мест», и т. д. ), в ней возникли предпосылки для будущих новационных метапроектов, объединяющих текст, компьютерную игру, кино и мультипликацию. Во всяком случае, уже никого не удивишь новеллизацией фильмов и компьютерных игр, и это только начало процесса глобализации развлекательных жанров.
Новеллизации могут быть прямыми и заказными (проект «S.T.A.L.K.E.R), а могут быть непрямыми, опосредованными. Романы Павла Корнева относятся ко второй категории. Это настолько очевидно, что даже Игорь Черный заметил в послесловии: «По жанру тетралогия Корнева — это типичный боевик в духе RPG (англ. Role-playing game). Читатель оказывается в шкуре главного героя-повествователя, попадающего в условный мир, где на каждом шагу его ожидают западни, ловушки и агрессивные существа, от которых нужно избавиться любой ценой. Как и в компьютерных играх, вокруг имеется множество припрятанного там и сям оружия, которое можно и нужно заполучить и пустить в ход: простые и волшебные ножи, пистолеты и карабины, заряженные патронами с серебряными пулями, заклинания и амулеты. В конце концов, на худой конец сгодятся собственные зубы и кулаки. Сюжет развивается рывками от одной встречи-поединка до другой. И так до бесконечности, уровень за уровнем, пока не замигает перед глазами вожделенное: «Игра окончена». Понятное дело, что о какой-либо сюжетно-композиционной логике говорить здесь не приходится. Все повествование строится на экшене, максимальном драйве».

Как всегда, Игорь Черный умудряется найти похвальное там, где, кажется, ничто на заслуживает похвалы. Так, например, он поминает в романах Корнева некий «сюжет», а вот я, как не тщилась-ни пыталась, найти сюжета так и не смогла. Зато нашла другое: миссию героя.
И здесь уже имеет смысл говорить не столько о новеллизации некой абстрактной компьютерной игры (лично я считаю, что на дилогии сильно сказался второй «Дьябло-2»), но о построении романа по законам RPG, для которой сюжет как таковой не имеет значения. Он существует в качестве «сюжетной арки», то есть как некое рамочное обрамление: в начале игры дана предыстория и завязка действия для основной миссии героя; далее следует ряд промежуточных миссий, в которых герой развивается, набираясь опыта, получая все более совершенное оружие и т. д.; наконец, исполнив все промежуточные задания, герой добирается до финала и приступает к исполнению главной миссии, она же предназначение и основной сюжетный движитель.
Для того чтобы игрок хоть как-то ориентировался в происходящем, между миссиями даются ролики или иные игровые сопровождения, сообщающие играющему о том, насколько он продвинулся на пути к цели.

Казалось бы, читать подобное невозможно, ведь между завязкой и развязкой — огромное расстояние и очень сложный рельеф местности, испещренный промежуточными миссиями: их много, они неравноценны и членятся на более мелкие составляющие, — однако, сколько известно, романы Корнева были небезуспешны. Более того, я их прочитала тоже, постоянно дивясь себе самой, с отмазкой за пазухой: цели мои — исследовательские, мне просто интересно, как эта птичка разбирается.
Однако что же находят в этих книгах другие читатели? Почему не выкидывают книгу вон, если в ней на протяжении почти нескольких сотен страниц ничего не происходит и ничто не проясняется? Да, герой непрерывно прокачивается: улучшает навыки владения оружием и магией, получает дополнительную силу и здоровье, приобретает все более мощные амулеты, справляется со все более грозными врагами, регулярно вступает в стычки и ходит туда-сюда. Но разве это может быть сколько-нибудь интересно читать?
Оказывается, может. И причиной тому усиливающаяся визуализация нашего жизненного пространства, а равно поголовная компьютеризация населения. Стремление к визуализации требует от развлекательного чтения «действия прежде всего». В свою очередь поголовная компьютеризация и широкое распространение всевозможных компьютерных игр формируют зону привычных ожиданий, в соответствии с которыми начинают строиться не только сами игры, но и тексты книг.

Здесь уместна параллель с аниме. С конца восьмидесятых годов во взрослую жизнь начали вступать поколения, для которых аниме было неотъемлемой частью детства, эти люди выросли на ежедневном просмотре мульфильмов. Рынок анимации тут же отреагировал на это: если раньше мультипликация была рассчитана только на детскую аудиторию, то теперь массово стали создаваться аниме для подростков, потом появились аниме для взрослых (я не имею в виду «хэнтай», речь идет об анимационных сериалах, посвященных повседневности, взрослым жизненным проблемам и т. д.). В настоящее время рынок японской анимации покрывает огромную зрительскую аудиторию, любой человек может найти сериал на свой вкус, и это только дело времени, почему вы еще не смотрите аниме.
Аналогичным образом в жанровую литературу стали входить поколения, чьи детство и юность прошли за компьютерными играми. И ровно так, как взрослеющие поклонники детской анимации требовали привычной визуализационной формы, ровно так же взрослеющие потребители компьютерных игр требуют воспроизводства привычных сюжетных схем, и не только в самих играх.
Кино и компьютерные игры — вот современная Библия для неграмотных или малограмотных. Все новое опирается на все старое, все новое имеет прообраз в старом, вопрос новизны упирается в возможности комбинаторики визуально усвоенного материала, вопрос удержания потребительского интереса состоит в визуализации самых простых и примитивных действий.
Закон современной успешности — все должно стать зрелищем!

Стоит ли удивляться тому, что в книгах «Лед» и «Скользкий» нет сюжета? А кому он нужен, если вербализуется привычное игровое действие? Больше того, автор может гнать текст томами, а сюжетная арка, открытая первой книгой, так и не будет завершена.
В настоящее время в цикле о Приграничье насчитывается 4 тома. Я прочитала первые два, и завязка сюжетной арки появилась лишь в самом конце первого романа, причем это была очень невнятная завязка — похоже, автор знать не знал, про что будет писать дальше.
Второй том формально начался там же, где кончился первый, но между книгами минуло полгода экранного времени. И, к сожалению, нам не показали сопровождающий игровой ролик, чтобы хоть как-то прояснить произошедшие с героем изменения. Он получил level up, но как это случилось, почему — проясняющие намеки появляются опять-таки ближе к концу второго тома, и только там и тогда формулируется главная миссия героя.
Между тем автор навалял больше восьмисот страниц текста! И во второй дилогии текста не меньше.

Я уже заметила выше, что романы «Лед» и «Скользкий» по игровой атмосфере напоминают мне «Дьябло-2». Лучницам из первой миссии соответствуют валькирии Корнева, аналогом рыцарей-мечников выступает Братство. Те же маги-воители, ведьмы и лавки, торгующие защитными амулетами и боевыми артефактами. За долю малую восстанавливают ману и здоровье. Трупы убитых врагов все так же обираются на предмет найти что-то стоящее для продажи. Герой периодически возвращается с добычей и спешит затариться по новой. Вы помните, как это было в «Дьябло»? Сходишь в промежуточную миссию, поубиваешь кучу народу, сгубишь всех помощников, каких мог навербовать за злато. Впрочем, их жизни не значат ничего, юниты – расходный материал, как их зовут и откуда они пошли такие — никому не интересно. Затем пойдешь к ведьме за склянками с маной и за свитками. Или двинешь к кузнецу, чтобы впаял в меч изумруд — вольно теперь кислотным мечом изничтожать болотных гадов! Здоровье поправишь, золотишко сбросишь в сокровищницу, она же кошелечек бисерный, она же ухоронка. И снова в лезешь в очередное подземелье или полуразрушенную башню.
Воистину бесконечная история, с бесчисленным количеством вовлеченных в игровое действо и практически нисколько не значимых для сюжета персонажей. Запомнить всех спутников главного героя решительно невозможно, да и нужды такой нет. Сам главный герой — фигурка на экране, он не развивается ни умственно, ни душевно, он только прокачивается.

Мне эта дилогия напомнила «Дьябло-2», у кого-то она ассоциируется с другой игрой, однако все читатели переживают в процессе чтения вполне типические игровые моменты. Бездна падения, но во время падения мозги отключаются напрочь и потом перезагружаются отдохнувшими. Правда, это полный конец литературы, как мы ее знали (конечно, я говорю о жанровой литературе, ни о чем ином), но, может, и пусть она кончается – та жанровая литература, если не может соблюсти главное для себя — сюжет?

Да, чуть не забыла. Про что роман-то! Локация — Приграничье, пространство между нашим миром и миром Стужи. Главная миссия героя, как я вижу ее из первых двух книг (а если иначе, пусть меня поправят) — слинять из Приграничья назад на Землю, попутно не допустив прорыва Стужи в земной мир. Вот, собственно, и все. Остальное — сплошное «ходи-ходи».

Впервые:
http://forum.pvost.org/read.php?2,455...#msg-45501
http://forum.pvost.org/read.php?2,455...#msg-45502

"Возвращение в Арканар": сборник рассказов ( серия «Время учеников, XXI век»). – Издательская группа «Азбука-классика». – Санкт-Петербург, 2009. 414 с. – 10000 экз.

Давненько я не брала в руку шашку! А между тем сборники выходят и выходят.
На волне оживления интереса к творчеству братьев Стругацких, вызванному экранизацией романа «Обитаемый остров», изрядный любитель их писаний и знатный фэн Андрей Чертков подготовил к изданию целых три тома, составленных из произведений «по мотивам» АБС. Это — «Время учеников, XXI век». Проект, который пришел на смену «Времени учеников» из века двадцатого.
Первый том вышел из печати аккурат вслед за первой частью фильма, назывался «Важнейшее из искусств», получил более чем странные отзывы и пропал втуне.
Второй — вышел не так давно и даже был удостоен сдержанных похвал.
И потому, будучи на променаде в издательстве «Азбука» (по своим акульим делам — как любит говаривать ст. о/у Гоблин), я одарилась вторым и не обратила внимания на первый.
Соблазнил меня критик Валерий Иванченко, который укорял меня письменно, что я брезгливо ворочу губу от книг подобного рода.
И я приблизила губы свои, и глаза свои, и весь лик свой к книге «Возвращение в Арканар» и тут же впала в удручение.

1. Удручение мое началось с предисловия. Андрей Чертков считает, что предисловий и послесловий никто не читает, но я не такова. Я внимательно изучила текст вдоль и поперек с целью найти идеологическое обоснование проекта. Нашла множество банальностей (цель — «попытаться доказать и самим себе, и собратьям по ремеслу, и нашим уважаемым читателям, что даже самые что ни на есть классические произведения — вовсе не забронзовевшее многопудье томов за стеклами шкафов академической библиотеки; нет, литература — это постоянный процесс, это вечно живая мистерия, происходящая здесь и сейчас»). Ну что ж, я рада, что в зрелые лета г-н Чертков наконец додумался до столь нехитрой мысли, но зачем для этого сборники городить?
Еще нашла разыскания о слове «фанфик», что насторожило меня еще больше, потому что фанфики – по определению _любительское_ творчество, что подобным делать в приличной книге?

Или это сборник профессиональной прозы, ориентированной на миры АБС, или это сборник фанфиков. Тут уж надобно определиться: девка или баба, а то неудобно как-то.
Еще нашла подборку высказываний блоггеров про творчество Черткова по мотивам АБС, часто удручающего умственного свойства.
И не поняла – во всех трех случаях – зачем это всё было.

2. Далее, как и положено зануде, я проглядела справки об участниках проекта. «С волнением ознакомилась» с подробной биографией Черткова. Нашла сведения о Н. Романецком и В. Владимирском, которые в этом сборнике участия не принимают, а значит — согласно правилам – и поминаться не должны, потому что это список днесь действующих участников, а не почетный мартиролог.
Говорят, что оные поминаются на странице 2 (она же – контртитул), но читать это надо с помощью специальных технических приспособлений. А мне – лениво.
Затем подержала книгу в руках и хотела было закинуть ее куда подале, потому что эстетическая и идеологическая невнятность составителя вызвали у меня справедливые опасения по поводу качества текстов. Так нет же, на Третьем нуле дружочек старый порекомендовал мне читать непременно и начать с повести «Возвращение в Арканар».

3. Повесть «Трудно быть богом» всегда казалась мне – как бы сказать прилично? — чрезмерно несложной. Идеологические предпосылки понятны: воспитательное чтение для подростков. Если мы не можем изъять детей от родителей, мы будем растить в них правильную идеологию своими книгами (примечание первое, из книжки Скаландиса про АБС: «Есть другой пассаж, слова уже одного из братьев, которые тоже обсуждались: "Характерен спор, который однажды вел 23-летний Аркадий с отцом своей будущей первой жены профессором МЭИ Сергеем Фёдоровичем Шершовым в коммуналке на Волочаевской улице.
- Вообще-то, воспитание ребёнка в семье - процесс недопустимо случайный, ведь семья может оказаться какой угодной: и образцовой, и преступной, - заявлял он и ставил оппонентов в тупик своими рассуждениями. - Как направить человека по верному пути? Как выявить его главные склонности? Надо лет с пяти забирать детей от родителей, помещать в закрытые интернаты в прекрасных климатических условиях, например, в Крыму, и там замечательные педагоги пусть распределяют их на гуманитариев и технарей.
- А если не те и не другие? - вклинился Сергей Фёдорович.
- А это - рабочие, - не задумываясь, ответил Аркадий и, видно, уже перелетев в мыслях из Крыма в Элладу, добавил небрежно: - Если угодно, рабы.
Папа-коммунист от такой формулировки лишился дара речи. Аркадий же завершил победно:
- И в итоге формируется интеллектуальная элита нации»).

Поскольку книга «Трудно быть богом» — чтение возрастное, никаких сложностей в нем быть не может по определению: верность, любовь, дружба, местные интеллигенты – это хорошо, а попы и лавочники – это плохо (примечание второе, из жизни: многие восторженные пацаны-почитатели этой книги, взрослея и становясь теми самыми лавочниками и подчас теми самыми попами, поминали потом Стругацких недобрым словом, ибо не мир, но меч был в их юношеских сердцах; книга «ТББ», верно ориентированная на воспитание лучших человеческих качеств, в идейном плане ограничивала мышление рамками неистребимой интеллигентщины, бороться с которой потом приходилось нешуточно).

5. Повесть Карена Налбандяна «Возвращение в Арканар» — это попытка придать исходнику большую глубину и объемность. В этой повести рассказывается о жизни Антона-Руматы после возвращения на Землю. Для ее жителей, что видели на экранах хронику арканарской резни, Румата Эсторский стал символом зла (Сталин и Гитлер в одном флаконе, принимать по 200 граммов на ночь). Была организована программа всеобщей помощи Арканару, арканарцы стали массово прибывать в империю — тьфу, оговорилась, в страну победившего коммунизма. Дон Рэба стал членом Мирового Совета и разработал иезуитскую операцию по приведению землян к истинной вере.

И – понеслось. Когда Валерий Иванченко замечает в своей рецензии, что «фабула там ого-го!», — он делает сомнительную похвалу Налбандяну. Повесть сделана так, как бывшие клипмейкеры снимают полнометражные фильмы, а бывшие сценаристы-диалогисты пишут свой первый роман. Бесконечная смена планов, недосказанность и незавершенность сюжетных линий, а также их преднамеренный обрыв —все это литературности не способствует: она сопротивляется. Скажу больше: данный текст не имеет самостоятельной ценности вовсе, существуя только в связке с «ТББ», а это тоже – дурная характеристика.
Та литература, которая «вечно живая мистерия», живет едино и токмо духом свободы. Необходимость оглядываться на первоисточник и согласовывать с ним идеологически опорные пункты — свободой никак не является и на качестве сказывается отрицательно.
Однако я понимаю тех, кому эта нехитрая повесть понравилась. Кто-то нашел там новую манеру письма, кто-то отыскал актуальные политические смыслы (ближайшая аналогия: общество победившей демократии неустанно несет общечеловеческие ценности всему прочему миру, несмотря на все его сопротивление; или же проблема мигрантов в Евросоюзе и в России, и т. п., и т. д., у кого куда думалка направлена, тот в ту сторону и думает).

Но самое, пожалуй, важное, заключается в том (и это единственное мастерство автора!), что он умудрился нигде и никак не высказать прямо собственной идеологической позиции. И именно потому многим стал любезен. Приверженец консервативных ценностей зацепится за размышления Доны Рэбы об отсутствии в коммунистическом обществе традиционных регуляторов морали: жизнь вне брака, дети растут вне семьи и т. п. Приверженец силовых методов воздействия на общественную жизнь будет радоваться визиту барона Пампы, захватившего звездолет и очень удачно и вовремя прилетевшего (правда, ни с того, ни с сего) спасать Дона Румату: тут многих славно положили, не заржавели родовые клинки!

И так далее. Налбандян – хитрый современный наблюдатель, летописец времен после возвращения из Араканара, равно угодный вашим и нашим.
Ну и читайте его.
Единственное, что меня озлило, зачем приписывать дивную прозу Сей-Сёнагон местной придворной даме, но эту мою злость понять смогут пять или шесть человек ))

4. Дальше – вкратце. Рассказ Евгения Шкабарни-Богославского – клинический бред, недостойный того, чтобы я тратила на него цветы своей селезенки. Повесть Игоря Минакова «Прекрасный утенок» написана в мире «Гадких лебедей» — и написана ровно (это «ровно» лично во мне не возбуждает никакого интереса, хотя и браниться не о чем: автор сделал то, что хотел, а то, что это не имеет отношения к литературе, так Чертков не зря объявил свои сборники могилой фанфиков).
Наконец, повесть Михаила Савеличева я решила не читать. Надоело потому что.
Стругацкие ныне все менее и менее актуальны как писатели идеологические, и будирование их идей ничего кроме раздражения не вызывает.

Впервые на 3 нуле: http://forum.pvost.org/read.php?2,440...#msg-44001

Я сижу и твержу про себя: «это не блог! мама, это не блог! мама, мы все тяжело больны, но это не блог!». Потому что сто миллионов лет назад я дала зарок – никогда не знакомиться на улице с мальчиками и никогда не заводить себе блог.
Поэтому, камарды и камарадицы, это не блог

Это – помощь журналу «FANтастика», где работают мои дружочки и симпатичные мне люди. Поскольку молодой сайт еще беден контентом, а я настрочила за десять лет миллион пятьсот заметок о книжках и книжных тенденциях, то я сейчас я буду выдавать на гора – мир вздрогнет и зашатается в радостном изумлении, на болоте заржут водяные лошади, в низинах завоют недотыкомки, небо прольется умиленной слезой, а сириусянский мегадестройер, что стоит сейчас на орбите, пришлет к нам посольство мира и любви, потому что у меня такой юзерпик – самой страшно!

Вот первый контент.
Помнится, я уже писала вам, любезные товарищи, что меня все меньше и меньше интересует русская фантастика.
Во-первых, потому, что она теперь жанрово устойчива и являет собой оазис здоровой стагнации: писатели пописывают, читатели почитывают.
Исчезло поле поиска, эксперименты ожидаемы (от тех, кто еще склонен к экспериментам).
Младые писателя идут худшим путем, какой только можно вообразить, пытаясь соединить некотОрые (так ставит ударения Костя Азадовский, а мне это очень нравится, потому что смысл слова меняется) достижения нежанровой (западной преимущественно прозы) с форматами современной руссофантастики.
На попытки эти глядеть без содроганий невозможно: под одну упряжку тащат вола и крота – «это больно»! Одначе люди, представления которых о литературе начинаются с фантастики и ею же заканчиваются, находят в этом вкус. Мне тревожно наблюдать за, но становиться в разоблачительную позу и взлезать на броневичок – не хочется: вдруг и из этого будет хотя бы какой-то толк?

Пусть пишут.
Даже в говне кипит жизнь.

Жалко, что нельзя запретить писать другим младым писателям, которых мы когда-то назвали Молодыми Талантливыми Авторами. Это удивительная и удивляющая генерация графоманов, которые, как аццкий дым, просочились в журналы, сборники и книжные серии и ловко там обустроились.

И если раньше жанровые сборники, особенно собираемые Василием Мельником, я читала _из интереса_ (что там – в центре и на окраинах, куда развивается жанр, какие в нем находки, какие в нем провалы), то теперь читаю _по привычке_. И все больше во мне сомнений возникает, что и впредь я буду их читать.
Здесь нет вины составителя: он удит в том пруду, который es gibt.
Больше того, перед составителем жанровых сборников обыкновенно стоят цели все больше внелитературные, хотя Мельник и умудряется прихватить в каждый сборник парочку именно литературно стоящих вещей. И всегда включает в сборники сколько-то незаурядных жанровых вещиц.
Но в остальном – как же я ему сочувствую, кто бы знал – состояние фантастического прудика в части его обитателей - внушает брезгливую жалость…

1. Сборник «русская фантастика 2009» выпущен в 2009-ом же году издательством «Эксмо». Тираж – 15000 экз.
Сборник состоит из дух разделов: в первый вошли 4 повести (хотела написать «одна другой гаже», но будем считать, что я удержалась, потому что там все же есть Святослав Логинов, и это отчасти примиряет с действительностью), второй составили 13 рассказов от десяти авторов.

2. Первая повесть принадлежит перу Сергея Галихина и называется «Стальной воин». По всей вероятности, Сергей Галихин задумывал свой опус как сильную и стильную вещь о природе этнонациональных конфликтов. Кабы Сергей Галихин что-нибудь знал об этой самой природе, ему не потребовалось бы вводить в текст фантастическое допущение, самым диковинным образом разъясняющее резню между двумя этническими группами, проживающими в небольшом европейском городке. А живут там, как догадывается читатель, старые европейцы (христиански ориентированный этнос) и новые европейцы (мусульмански ориентированный этнос). Зовут их – хотя важно ли это? – ну, допустим, имлины и ашаты.

Живут не без проблем и не без столкновений, но внезапно в городе начинается бойня, которую не удается остановить никакими способами.
Во всем, оказывается, виновата рука Брюсселя, а именно натовские генералы, которые решили испытать на маленьком городишке новейшую вакцину с одной стороны, а с другой – киберсолдат.

Один умный мужик разгадал преступный военный замысел, но не нашел ничего лучшего, как сразу же позвонить и сообщить об этом вышестоящему начальству. Нет бы, сначала спрятать важные улики – но куда там, на это ум мужика не дерзнул замахнуться. Ясно, что его тут же стали убивать, но недоубили, потому что охраняли мужики русские миротворцы.
Таков сюжет.

Зачем написан этот текст? Если фантастика исключает из оценочных критериев всякую литературность, настаивая в первую очередь на содержательности, то какое содержание нам предлагает автор? Какую-то диковинную смесь из пережеванных и исторгнутых через все мыслимые отверстия американских фильмов категории С и D?

Ну нельзя же, право слово, воспринимать этот текст хотя бы сколько-нибудь серьезно: он никуда не годен как собственное писательское усилие и неинтересен в качестве сублимации коллективного бессознательного.
В общем – уныло, несмотря на все описания налетов и терактов, глупо по содержанию, вторично по сюжету, набору героев, идейной, простите, проблематике.

3. Далее следует повесть Святослава Логинова, но о ней, как и обо всем хорошем, я напишу в конце. А пока — «Медсестра» Антона Орлова.
Для начала не очень понятно, что эта повесть делает в сборнике «Русская фантастика» и почему она не вошла, к примеру, в сборник «Фэнтези-2009»? Антураж решительно фэнтезийный – волшебные существа, новые расы, непременные маги. Подача материала также ориентирована фэнтезийно — главный герой отправляется в путешествие, по пути ему дается пророчество, затем оно исполняется. Правда, главный герой и думать не думает обарывать какое-нибудь древнее зло, напротив, он сторона страдающая и вообще весь из себя советский задроченный интеллигент, погибель к которому из сортира приходит.
Антон Орлов довольно неумело смешивает две базовые сюжетные линии. Во-первЫх строках своего текста он писал мысль любовную: ведьма предсказывает путешествующему поэту погибель, которая поначалу предстает в образе роковой красавицы. Но позднее автор решает ввести в текст мысль философскую, и погибелью оказывается творческая продажность поэта. Как первое связано со вторым, знает только Антон Орлов, но это знание навеки погребено в глубинах его души. Читатель, даже облазив текст с лупой, связи между не найдет, хоть обделайся. Точнее, связь намечается в некой предсказанной ведьме сцене – в комнате с белым потолком, тьфу, в помещении со стеклянной стеной, где что-то должно произойти. Что-то, видимо, и происходит, но караул устал, и мы об этом никогда уже не узнаем.

Беспомощный текст с претензиями на притчу о творческой свободе: настоящее пишется только из души, но не за деньги и не по заказу.
Спрашивается вопрос, как говорят у нас в колхозе: а из какого места писал Антон Орлов?
Оставим ответ вдумчивому читателю.

4. Четвертая повесть, закрывающая соответствующий раздел, написана Евгением Гаркушевым и называется «Три измерения времени».
Ощущение того, что я потребляю вторичный продукт (по доброй воле, заметьте! сильна в русском человеке тяга к мазохизму!), не покидало меня с первых страниц. Дело не в том, что тема путешествий во времени затерта до дыр и написать об этом небанально – отнюдь не просто. Дело даже не в том, что сериал «Скользящие» вчистую заборол ходовую тему перемещений между параллельными мирами — всегда найдется новый и неожиданный ракурс, были бы в авторе ум и способность им пользоваться.

Дело в том, что «Три течения времени» до боли напомнили мне текст Йара Эльтерруса из сборника «Никого над нами». Там тоже паренек один услышал музыку сфер и пошел бродить по мирам. Пиццот стальных сапог истоптал, пиццот стальных краюх изгрыз, пиццот стальных посохов истер до самого основания, а дело кончилось пшиком.
Помню еще, что по прочтении Эльтерруса у меня сложилось безусловное впечатление, что тот пишет в состоянии глубокого анабиоза. Как раз это ощущение во мне и возобновилось, когда я читала бессмысленную и беспощадную повесть Гаркушева.

В начале истории лежит любовная интрижка (она же адюльтер) между девушкой Машей, женой местного полукриминального бизнесмена, и восторженным ученым, разрабатывающим «пространственно-временной преобразователь» (в просторечии – машина времени). Из интрижки рождается роковое половое чувство: молодой ученый хочет девушку Машу так, что готов получить Нобелевскую премию за свое несомненное открытие. Напрямую против бизнесмена выступить страшно, но Нобелевка звучит ободряюще.

Между тем ревнивый полукриминальный муж, будучи образован чуть более ученого или же прозревая будущее инстинктом настоящего хищника, помогает тому в завершении работ над преобразователем, справедливо полагая, что эксперимент закончится как всегда, а именно — ученого выкинет в фантастические ебеня. А дальше как по маслицу: заплачет мать-старушка, слезу смахнет старик-отец, и молодая не узнает, какой у парня был конец.
Что тут скажешь? Каждый борется за семейное счастье, как умеет.
Надо сказать, что надежды бизнесмена оправдываются с присыпочкой: ученый начинает скитаться по параллельным мирам — без всякой надежды на возвращение в исходную точку.
Наконец, на берегу неизвестной реки он встречает девушку, которая прикармливает его земляничными ягодами (на деле явные психотропы!), в результате чего герои отправляются в туманные равнины времени и встречаются там с просветленными (кодовая кличка — Отшельник).

Для ясности: «Отшельник не один. Он дрейфует сквозь миры, проникая везде. Завтра на его месте будет другой человек. Такой же просветленный».
Один из отшельников помогает ученому вернуться в его мир, к девушке Маше number one. Он вручает пытливому исследователю универсальный, существующий в одном экземпляре «пространственно-временной преобразователь», который при ближайшем рассмотрении оказывается «не кто скипетром, не то короткой дубинкой».
Вероятно, Отшельник со всей дури вламывает ученому по непрочной голове, потому что тот немедля отправляется в дорогу и насквозь проходит всю Вселенную.

Дальше я уступаю слово автору, потому что лично у меня слов уже нет:
«Пять лет в морозном тумане, там, где не светит солнце и не указывают путь звезды, где не журчат ручьи и не поют птицы, а лишь шуршат складки сухого, безжалостного времени… Лишь раз в месяц Василий разжимал пальцы, стискивающие жезл, и вываливался в обычные измерения, где время текло медленно или быстро, где тело вновь ощущало тепло… Даже небольшой ветерок шатал Василия, а в снежном буране его пытались поднять к самому небу маленькие злые смерчи… Звягин таял, но и жезл, данный ему просветленным, становился все легче – он тратил свою массу и энергию на перемещение. Если бы пальцы Звягина сохранили бы прежнюю силу, они сломали бы, искрошили бы жезл после первого года пути. Но он слабел и даже самые легкие ягоды не поднимал ко рту, но спускался, чтобы сорвать их ртом. Да и есть хотелось все меньше.. Спустя месяцы пути Василий начал забывать звездное небо и земляничные поляны (я же говорю, это была не простая земляника! strawberry fields forever! — примечание М. З.), сладость сахара и запах моря. Законы физики он давно забыл, да и русский язык, если на то пошло, тоже. ..»

Очень горестное описание, здесь все массово рыдают: 5 млрд лет паренек рассекает по Вселенной, чтобы встретить девушку Машу и удовлетворить светлое половое чувство (любви в повести не просматривается, хотя она и декларируется).
Незамысловатый фокус просветленного удается: «Когда жезл истаял до конца, а сам Звягин остался одной мыслью, проблеском сознания, он увидел и почувствовал, что путь пройден, - и вновь стал человеком» (total recall! — примечание М. З.).
И встретил девушку Машу – ровно за 5 минут до того, как она познакомилась со своим мужем из предыстории.

Здесь я переведу дух, пожалуй.
А после обращу лик свой к небесам и возоплю горестно: Господи, за что?!
Доколе, Господи, ты будешь терпеть этих бездарных, малокультурных, скверно мыслящих людей, решивших с какого-то перепугу, что они писатели?
Я понимаю, Господи, что любая тварь под этим солнцем имеет право на высказывание, но зачем ты так испытываешь нас? Сколько еще пострадает людей, мозг которых низвергнется через уши по прочтении этой повестушки? Сколько еще воссияет во свете мучеников, язык которых исполнится горечи от прочитанного, а горечь переполнит бездны организма и изольется потоками желчи, отравив землю на многие километры вокруг?
Прости, Господи, за жалобы... ибо ужас, какой я испытала, читая Гаркушева, напомнил мне о неизбежности адских мучений.

Я уже молчу, братья и сестры, про недостаток обычного ремесла, несвязность сюжета или отсутствие мало-мальски убедительного психологического обоснования главной интриги (в мире Гаркушева залезть девушке под юбку – это и есть ВЕЛИКАЯ страсть, что движет солнце и светила).
Чур меня, одним словом.

Забыть это имя и никогда, никогда не читать ничего, подписанного фамилией Гаркушева – вот мой завет пионерам. Так и мозг останется сохранным, и не возникнет надобности учиться снимать пенки со вторичного продукта, пытаясь найти в нем что-либо осмысленное: все же, как ни крути под микроскопом, выйдет одно и то же — «тупое и унылое говно» ((с) ст. о/у Гоблин. Anders gesagt, гнилостные испарения неразвитого мозга.

И как же плохо обстоит дело с фантастическими писателями и их читателями, если этот текст признается достойным публикации — хотя совершенно очевидно, какая ему цена и где место (хай живэ трактирщик Паливец!).

Пойду засну страшным сном. Впереди еще рассказы – если у меня хватит здоровья.
* Примечание: на рассказы меня не хватило